Дата публикации 8 ноября 2026 | |
Источник
Морское Информационное Агентство |
Поэт и прозаик. Участник СВО. Родился в Омске, окончил местную гимназию, некоторое время служил в драматическом Лицейском театре. Поступил на филфак. А потом началась спецоперация, и в возрасте 18 лет, отчислившись по собственному желанию, Амир сначала ушел на срочную службу, затем — на СВО. Воевал в составе разведроты. После полутора лет в разведке перевелся в Росгвардию: новое его подразделение — полк специального назначения «Оплот». Все это время писал стихи, и однажды его родители рискнули и отправили их писате-лю Захару Прилепину на почту. Так в 2024 году в издательстве «Питер» под редакцией «КПД» (Колобродов, Прилепин, Демидов) вышла дебютная книга его стихов — «Рай осиновый», а в 2026 году и первая проза — повесть «Косница. Элегия». За поэму «Ноябрь» Амир Сабиров стал лауреатом национальной литературной премии «Слово».
— Ваши родители как-то рассказали, что во время донбасской войны, когда вам было 11 лет, вы сказали, что если бы могли, то поехали защищать русских на Донбассе. Откуда это в 11 лет? Вы следили тогда за конфликтом? Почему татарский мальчик из Сибири хотел поехать на Донбасс защищать русских людей?
— Я очень давно об этом конфликте знаю. И ничего не знаю, в целом. До сих пор разобраться в некоторых вещах тяжело. Он нечестный, наверное, по отношению к славянскому народу. Знаю, что украинцы не могли не воевать. Знаю, что российская армия должна была обойтись малой кровью, войдя на Донбасс в 2014 году.
Есть, мне кажется, определенные срезы людей, с кем служил или служу, и некоторые региональные специфики, где больше всего не то чтобы понимают эту войну, а ее скорее чувствуют.
Я бы хотел так сказать: мы смотрим в Украину, как в кривое зеркало, мы персонажи двойники, как у Достоевского. Мы — Раскольников, они — Лужин. Мы князь Мышкин, а они Рогожин. Мы и отставной капитан Митя, и святой Алеша, и сверхидейный Иван, а Украина — Смердяков, незаконнорожденный грехами отца Федора в бане, корень зла которого и убил его самого.
Почему братья — это всегда только про светлое? Братья тоже убивают друг друга. И это ужасно. Ужасно, когда нет одного отца, воспитавшего их.
— А как вы внутри себя формулируете: за что вы сражаетесь, что защищаете?
— Сейчас — за народ. Когда горе приближается ближе и ближе с каждым месяцем, то острее чувствуется именно та часть народа, повязанного на войне смертными узлами. И, скорее, не сражаюсь, не защищаю, а именно служу народу, его будущему.
На фестивале «Традиция»
— В одном из интервью вы сказали: «На то, что я сегодня нахожусь на СВО, отчасти повлияла и литература». А какая именно, кто из поэтов и писателей сильнее всего повлиял на вас?
— Мне нравится читать служивших авторов, у них чуть другой строй письма, может быть. Я с большим интересом изучаю детали военные, описанные Толстым, как у него оно создано. Как вообще была устроена армия. Ищу авторов, которые мне близки в военной тематике.
В поэзии люблю военного Сатуновского, схоже ощущение войны и позднего Шубина.
Считаю Слуцкого главным поэтом для себя, в его стихах огромная любовь. Он был замполитом, кажется, батальона, и стихи его — бытовые, низовые, но светлые. Я обращался к нему за этот год чаще, чем к другим.
Из более ранней эпохи, кто носил форму, из правления Александра I, — Батюшков, Давыдов, конечно. Я их чувствую, по крайней мере.
Но пока ближе Слуцкого найти никого не могу.
— А семья как повлияла на вашу позицию? Как родители отнеслись к вашему решению пойти на фронт?
— Мои родители — это мои обереги и ангелы-хранители. Они молятся за меня и тяжелее всего им, а не мне.
Любому родителю страшно, когда их сын уходит на войну. Но мы любим друг друга, потому любые трудности преодолимы.
На фестивале «Русское лето» с мамой
— Были в семье какие-то национальные традиции?
— Да, по родословной у нас чистые татары идут, с долькой карачаевцев. После тридцатых-сороковых годов все сильно теряется. По одной линии расстрелянные, по другой — погибшие на фронте.
Самое ценное, что сохранилось в памяти, это дедушка, с которым много времени проводили до его смерти. Он мне рассказывал что-то, отжимался со мной на спине в 85 лет. Силач такой, сухой и красивый. Он тот самый беглый ребенок, чудом выживший в мясорубку эпохи. Толком о нем и не знаем ничего, так как он молчал. Просто жил, как поэты тридцатых годов, путешествуя и работая по всей стране, пока не добрел до Омска, где женился на троюродной сестре, моей бабушке. Скучаю по нему.
Мне нравилось, как в нашей семье всегда православные праздники с мусульманскими соединялись, потому что мы дружили с соседями. На Масленницу были блины, на Пасху яйца приносили, красили, на Курбан-байрам плов, бешбармак, манты из баранины. Часто в гостях был мулла, но батюшек не было.
Татары, мне кажется, современные, это одна из тех спаек русского интернационала, когда все давние исторические конфликты полностью растворились в веках. Осталась дружба народов.
— Кажется, что у вас, рожденного намного позднее 1991 года, есть ощущение расколотого пространства бывшей страны? Что для вас – распад СССР?
— Для меня это невыплаченные зарплаты. Снижение иерархии учителей до самого дна — я из семьи преподавателей. Забытые ветераны. Забытые профессора. Убитое наркотиками поколение. Эхо девяностых до сих пор гуляет во дворах, где я вырос.
Это хоть и небесный СССР — летовский, незримый, памятный культурой — но он стал моим. Где-то доукрашенный, допридуманный. Но он уважал рабочий класс. Я помню, на построении, перед заездом на одно новое направление, нас осматривали на наличие нужного, сказали снять все шевроны. Я все снял, кроме флага СССР с каски. Ношу его, грязный, обшарпанный, но ношу. И так как нынешняя армия — по большей части — идентична в ощущении Отечества, то для нас непоколебима эта «смертная связь» СССР и Российской Федерации.
Тут правда все просто, даже не читая истории, не зная подноготной о механизмах страны... Больно становится, когда понимаешь, что созидание в людях поубивали вместе с людьми. Когда такой сложный баланс классов поубивали.
— После школы вы поступили на филфак. Редкий выбор для молодого человека, обычно это «факультет невест». Почему выбрали именно этот факультет?
— Если честно, у меня был выбор в армию идти сразу, попасть еще на осенний призыв. Но меня отговорили. А так бы успел побывать под Киевом, например, и застать еще ту войну, когда все же стволы и пушки решали больше, чем дроны.
В филологию как будто надо идти, как Мандельштам писал про поэзию, из каких-то рабочих, когда уже почувствовал, что такое ударно-спусковой механизм, что такое черная работа. Так больше выдержки и терпения ко всей учебе. Хочется снова поступить и учиться, как человек. Но сложно с этим.
— Когда и как у вас появилась потребность писать стихи?
— Полагаю, подобная потребность всегда идет от желания что-то объяснить миру в ситуации, когда твой голос априори не может быть услышен. Шло, как боль, а сейчас стало идеей перемен, столпом ясности и спокойствия для меня.
— Амир, «Ноябрь» — это же ваш позывной на фронте? Как он родился?
— Очень просто — первый позывной в прошлом подразделении был «Саба», как производное от фамилии. И еще как «утро» на арабском — позывные ведь всегда слету, как строчка, ловятся.
А нынешний связан с событиями захода — осень, ноябрь 2022 года, херсонское отступление, и моим любимым месяцем, в котором родился. И есть особенная красота и в названии месяца, и в его проявлении в природе.
Но из-за того, что у меня имя довольно редкое в русскоязычной среде, то часто и по имени могут в радиоэфире назвать.
Харьковская область, 2025 год
— Вообще, после прочтения вашей дебютной повести «Косница» кажется, что вы человек такого «осеннего мироощущения»? Спокойный, наблюдательный, меланхоличный, вдумчивый?
— Не без этого, конечно.
Я взрываюсь, конечно, часто, и начинаю ругаться — нервы, нервы, мужской коллектив, работа, все дела. Но по натуре я очень благоприимчивый. Все всегда вижу в каком-то пухе, который летит и не может поранить.
Но проза-то не про меня, а про другого человека.
— А почему решили написать прозу? Хотелось именно так зафиксировать мироощущение молодого человека, вашего ровесника, на фронте? Как она создавалась — в перерывах между боевыми заданиями?
— Она по большей части создавалась на заданиях самих, как раз где-то между этими подвалами и полузаброшенными многоэтажками, полями. Степенно, как вот когда идешь по маленькому бревну через речку, она создавалась. Мне бы хотелось, чтобы у кого-то в сознании закрепился образ очень сложносочиненного человека, оказавшегося на войне и как бы героем. Что все, как и сама война, порой мрачно и тяжело бывает внутри. И что молодой человек на фронте — обыденное дело. Многие мои товарищи-ровесники, кто дожил, уже не воспринимаются как «мальчики наши». Они уже мужчины в полной мере огромного роста. Они уже сами могут держать выскальзывающую железную нить, на которой держится страна.
— У вас есть строчка в стихотворении: «С каждым годом войны я становлюсь добрее». За годы на спецоперации что самое главное изменилось внутри вас? А что, на ваш взгляд, изменилось в стране?
— Государство стало больше имперским, появился культ Родины, положительный — раннее утраченный. Я себя ощущаю сейчас не то чтобы механизмом, а этим фундаментом огромной страны, черноземом, где только-только геодезисты все замерили. Я так и стал смотреть на вещи — больше как на огромное и постепенное.
Было много сломов внутренних, трещин таких огромных, которые удалось перепрыгнуть, подшить стальными нитками. Несколько раз чуть не шагнул в бездну — и в ту, которая на фронте, и просто в жизни. Чудом выкарабкался из всего этого.
Я не получил ни одного осколка за всю войну, во что сам не особо верю. Не хочу разбрасываться словами сродни «было много возможностей»... Я не люблю смерть, мне тяжело, когда кто-то умирает, когда кто-то получает ранения. Раньше бы я постучал по дереву, чтобы не сглазить, а сейчас смотрю на это спокойно. Просто так случилось, и я благодарен Богу за жизнь.
Благодарю народ, который не оставил армию. Благодарю женщин, плетущих масксети для военных. Преклоняюсь перед женщинами, ждущими своих мужей с фронта. Перед стариками, которых не уничтожила уродливая политика девяностых. Перед матерями, потерявшими сыновей на фронте. Перед воинами-стариками, воинами-интернационалистами. Перед редким добром — хрупким, как кости пальцев.
Из повести "Косница"
"Огонь утих, и группа, расправив съеженные спины, выдвинулась дальше.
Перемычка между лесами простреливалась снайпером, засевшим под несорванной ЛЭП. Косница, шедший посередине группы, дождавшись, когда товарищ перед ним забежит в лес, дернул сразу за ним, чуть не провалившись
в рытвину от тяжелого снаряда.
У края посадки лежало тело, одетое в цифру, лежал автомат в районе руки. Тело напоминало половую тряпку, выброшенную после уборки.
Засев под сосной, в углублении земли он оглядывал местность вокруг — лежали расхлябанные блиндажи, кое-где была вычерпана, будто арбуз ложкой, земля, в которой лежали осыпавшиеся листья, уже примерзшие, и дальше в кустах лежало еще несколько неопознаваемых издалека тел.
Добравшись до позиций противника, командир отправил головной дозор по раздерганным частям леса. Те, просмотрев окопы и поняв, что противник ушел, подозвали остальных. Дозачищая короткими очередями блиндажи сквозь занавешенную шерстяную ткань и досматривая все их углы, подспудно снимая растяжки и раздербанивая рюкзаки на наличие дорогой техники, закрепились на этих позициях.
Радиоволна, вытянутая по всем полкам, батальонам, ротам, трещала, словно березовое полено в печи. Чьи-то позывные, запрос на огневую поддержку и эвакуацию погибших, координаты, точки, опять позывные, помехи и снова точки. Переклички живых и мертвых, когда один, докладывая, говорил о работе миномета, другой отвечал уже мертвому, командира резко подхватывали, перебивали другие позывные и все это разливалось в осеннем гуле наступления, страшного, безумного, не проработанного.
Сыпались раззадоренные мины, постреливали пулеметы, зависали квадрокоптеры, пролетали неуязвимые бомбардировщики, сбрасывая на соседей-пехотинцев мины.
Косница рыл землю и вырывал из нее корни, спотыкаясь о толстые, в это время подбегал кто-то с топором и начинал рубить их".
